Навигация

 

 

Главная
Статьи
Карта сайта
 

 

 

 

 

М. Меньшиков Версия для печати Отправить на e-mail

 

Офицеры — душа армии

 

Бегство офицеров из армии необходимо остановить: сказать страшно, до какой степени увеличились местами некомплекты. В то время как в адской войне последней офицеры гибли тысячами — и не бежали — сейчас, в мирное время, они бегут от каких-то условий хуже шимоз и пулеметов.

Выталкивает из армии не физическая, а нравственная сила, как и притягивает — она же. Измените психологические условия офицерской службы — и бегство остановится. Сделайте службу интересной — и бегство остановится. Отодвиньте позор войны и верните почет, сделайте так, чтобы офицер не краснел в обществе и не чувствовал себя неловко даже в своем кругу — и бегство остановится. Как это сделать? Конечно, панацеей всех военных бед была бы блестящая победоносная война, но о ней не станем говорить. Будем, если можем, втайне готовиться к ней всеми силами, всей жаждой духа, сделаем ее мечтой хотя бы нескольких поколений, но пока не станем говорить о ней. Есть средства не столь волшебные, как победа, но все же очень серьезные, чтобы удержать армию от развала. Ибо бегство офицеров — ведь это мирная паника, дезорганизация, деморализация всей колоссальной народной силы, что называется армией.

Первое, нужно поставить во главе армии, на посту министра героя, военного генерала, а не штатского. Тут решительно необходимо знаменитое имя, уважаемое, если не обожаемое, всей армией. Явись сейчас Скобелев (допустим чудо), с ним вернулась бы потерянная надежда, с ним взошло бы закатившееся солнце веры в себя. Увы, не сумели уберечь великого [345] человека. Но хоть и несчастная война — все-таки она выдвинула ряд блестящих талантов или, по крайней мере, блестящих кандидатур на славу. В растерянном, злосчастном обществе нашем все время идут слухи и толки: «Слышали? Говорят, Зарубаева назначают в министры». Или: «Есть слухи, что Гершельман приехал». Или: «Что же Мищенко? Ничего не слыхать о нем?» и пр. В бессвязных толках и спорах здесь, внизу, под олимпийскими тучами, чувствуется верный инстинкт народный, vox populi. Народ и общество хотят большого человека на большом месте. Хотят такого, которому каждый солдат от всего сердца отдал бы военную честь. Хотят представителя славы народной — героя.

Невидимое и неведомое, но какое чудесное это могущество — слава! Как тяготение, влекущее темные тела к солнцам, слава немногих притягивает к себе бесчисленные массы. Не только военные, но и все люди во все времена требуют авторитета, моральной власти, требуют блестящих точек, которые повергали бы в гипноз. На чем же основано самое существо власти, как не на очаровании? Чем иным может быть связана буйная воля народов, как не добровольным подчинением некоторым исключительным людям, над челом которых вспыхнул огненный язык славы? <...>:

Итак, появление какого-нибудь знаменитого генерала во главе войск есть первая спасительная мера, чтобы остановить расстройство армии. Г-н Редигер, как говорят, почтенный человек, но во всех отношениях незначительный. Никогда, ни при каких условиях он не обещает быть знаменитым, ибо вся карьера его в его возрасте выяснилась. Не боевой генерал, как он может быть вождем героев? Почти «не нюхавший пороха», не переиспытавший великих страстей под громом и хохотом смерти, что такое г. Редигер со своими профессорскими лекциями, ведомостями, штатами, квитанциями etc, etc? У него, мне кажется, не может быть военной души, как не может быть у моряка морской души, если он не плавал достаточное время в морях, не переживал океанской трепки. Все почтенные познания г. Редигера книжны. Как свеча на солнце, они мгновенно обращаются из света в тень, они бледнеют перед образованностью боевого опыта, совсем особого. Кому, скажите по правде, интересны ведомости и штаты г. Редигера? Пусть они совершенно необходимы, и кто-то, какой-то чиновник, должен этим заниматься. Но сила армии, сила духа — в интересном, а интересное есть талант, героизм, легенда, слава! Именно в мирное время, когда слагается сила войск, необходимо, чтобы первое место в армии [346] занимал интересный человек. Ибо только такой в состоянии всех заинтересовать своим призванием, притянуть и вовлечь в службу обширный круг подчиненных лиц. <...>:

Чтобы остановить бегство офицеров из армии, необходима целая система мер, настойчиво проведенная. Но прежде всего из армии следует изгнать тот нейтралитет к России. Равнодушная армия умирает как армия. Как равнодушный оркестр уже не есть оркестр, заслуживающий этого имени, так и дружина воинов, утратившая интерес к войне: ни в каком случае это не войско. Для восстановления нашей поникшей армии — как и флота — нужно выдвинуть одушевленных Русских людей, людей-патриотов, которые сумели бы внести с собой утерянное теперь чувство любви к отечеству и народной гордости. <...>:

Знавал я до войны одного героя еще китайской войны, артиллериста. Милый и храбрый был человек, немножко философ. На войне он выдержал всю осаду в Порт-Артуре, стрелял с Золотой горы, таскал пушки на Ляотешань и затем высидел мучительный японский плен. Вернулся — решил в отставку выйти. Я ему говорю: «Вы — преступник, вы уходите из армии, когда она так нуждается в боевых людях. У вас огромный опыт, у вас сложилась психология современного вояки. Вы обстреляны, обкурены дымом, вот как трубка из пенки, хорошо обкуренная. На что же другое вы годитесь? Решительно ни на что. Вы офицер и только офицер, и хотеть быть чем-то другим в ваши годы — измена себе и отечеству». На это мой капитан упорно махал головой, горько усмехался и долбил одно: «Не могу, уйду. Какой я офицер? Какие мы офицеры?» и затем очень плохо пересказывал те несообразные вещи о войне, что хорошо сказаны у Толстого. Из экономии, в расчете на грошовую пенсию (что-то 15 руб. в месяц) капитан стал приучать себя к какому-то изобретенному им пищевому режиму. Ел одно молоко или одни яйца. Собирался ехать в деревню, наконец остановился... на чулочной машинке. Да, представьте. Защитник Порт-Артура кончил тем, что вяжет на машине чулки, отбивая хлеб у несчастных старух-богаделенок. А может быть уж и машинку бросил — я потерял его из вида.

Великой армии допустить разбить себя без отмщения, без победы — это такая психологическая катастрофа, последствия которой оценить невозможно. Почти двести лет со времен Петра мы наводили трепет на два материка, разрушали царства и вдруг всей громадой шлепнулись об отдаленный, столь [347] незначительный народ... Вот когда наступила паника в армии — после Портсмутского мира. Пока мир еще не был заключен, держалась вера в себя. Смертельная необходимость обязывала тянуться из всех сил и идти в огонь. А страшны люди, идущие умирать! Нашей армии, изумленной поражениями, оставалось еще будущее — мир его отнял. Мир обрек армию на одно прошлое, от которого некуда уйти и которое нельзя забыть. Какую самоубийственную ошибку, хуже всякого преступления, делает большой народ, не исчерпав сил для борьбы! В какое жалкое разложение духа и тела он впадает, в какое низкое сумасшествие страха!

Чтобы остановить бегство из армии ее души — офицерского состава — я уже писал, что нужно сделать. Нужен голос героя, чтобы остановить бегущих. Необходим во главе армии боевой, знаменитый генерал, в которого, как в знамя, верили бы, не рассуждая. Нужен человек-символ. Затем нужна геркулесова работа в конюшнях царя Авгия. Нужна строгая, тщательная чистка военных учреждений, вероятно, такая же, как и в морском, насквозь прогнившем ведомстве. И из всех учреждений прежде всего следует преобразовать два: Генеральный штаб (с его источником на Суворовской улице) и гвардию Глубоко несправедливые привилегии офицеров этих частей давно вносят нарастающее недовольство, скажу точнее, глухое озлобление в офицерство остальной армии, и заставляют его бежать из службы. Не одна, конечно, эта причина, но она одна из главных. <...>:

Военная школа у нас выше гражданской, но и она до такой степени ужасающе плоха, что одною ею можно было бы объяснить разгром армии и государства... Буква книги засушила дух, заморозила его, заморила, и нигде это жалкое книжничество не наделало стольких бед, как в источнике военной власти — высшей военной школе.

Не будем говорить об исключениях — важно правило. Жестокое же для армии и для всего государства правило в том, что у нас нет военной академии, совершенствующей военное дело. Есть военная академия, портящая это дело, прививающая офицерству не военное образование, а военную отсталость. Всего опаснее то, что вот таких отвыкших от строя книжников, нервнослабых, неуравновешенных, разучившихся военному искусству, вынесенному даже из средних школ, назначают начальниками их товарищей, сажают на головы строевикам, которые обречены в мирное время оплачивать невежество военных карьеристов своею судьбой, а во время войны — своею кровью. [348]

Вот одна из главных причин бегства офицеров из армии. Когда все перестроилось наоборот, когда худшие ставятся выше лучших, — может ли примириться с этим живая часть офицерства? Не будучи в силах изменить тяжелые условия, бегут от них.

<...>: О народном пьянстве гремят речи с парламентской трибуны. Правительство вносит новые ограничительные законы против пьянства. Но есть еще круг общества, прикосновенный к этой государственной язве нашей, и круг самый ответственный. Это аристократия и лучший цвет ее — петербургское офицерство. Напрасно думают люди высшего круга, что их частная жизнь есть только частная жизнь. К сожалению, вообще нет сословий негосударственных и нет поступков, которые не имели бы влияния на жизнь общества. Что бы ни кричали о равенстве, и теперь, как в древности, наверху общества стоит аристократия, как бы она ни называлась; у нас, как и везде, есть класс общества, роль которого представительствовать народ, предводительствовать ему, давать пример. Просвещение народу дает вовсе не школа, а лишь непосредственное созерцание того, как живут и что думают лучшие люди. Народ совершенствуется подражанием тому сословию, в котором предполагает благородство. Народ хочет быть лучше, но не знает, что лучше и что хуже. Аристократизм служит живым образцом, как бы палатою мер и весов, и в области не только вкуса, но и вообще всех моральных ценностей. Великая аристократия непременно делает великим и весь народ. Герои создают героическое настроение. Но горе тем, через которых приходит соблазн! Горе аристократии, если она забывает свое высокое призвание — быть светом миру и солью земли...

В высшем классе наиболее ответственный пост занимает офицерство. Сколько бы, повторяю, ни кричали о гражданском равенстве, все понимают, что офицер в каком-то важном отношении выше обыкновенного гражданина. Офицер ведь тоже гражданин, но сверх того избранный, облеченный особым, мистически-страшным долгом. Разве всякий обыватель готов умереть за отечество? Далеко нет. Военное ремесло считается нынче повинностью, которая для большинства тяжела. Но вот находятся молодые люди, которые добровольно идут защищать родину, защищать кровью и своею жизнью. Тут психология, согласитесь, особая, чрезвычайно мало схожая с вульгарной логикой. Заурядный обыватель цинически говорит: зачем я буду жертвовать собою? Моя хата с краю, ничего не знаю. Офицер [349] не может и помыслить об этом, иначе презреннее его нет на свете. Офицерство носит титулы и заветы рыцарства, оно дает государству особые клятвы, каких не дает, например, ни сапожник, ни портной. В наводнении новых условий жизни мы многое перезабыли, священное и дорогое, но все, что было вечно в нем, то осталось. Остался неизменным долг самопожертвования, долг охранения чести народной. Он лежит, конечно, на всей нации, но несут его по преимуществу офицеры. На них ведь, а не на кого иного, опирается армия. Офицеры, а не кто другой, обучают солдат и ведут их в бой. Офицеры в страшные дни, когда измеряется мужество народное, являются носителями духа нации.

Все правительства, кроме разве очень глупых, понимают чрезвычайную высоту офицерского долга и стараются поддерживать сознание этой высоты — в народе. Блестящий мундир, знамена, строй, дисциплина, сословные привилегии — все это охраняет нравственный авторитет военного сословия. Но правительство не может сделать в этом отношении все. Безусловно необходимо, чтобы офицерство само старалось оберечь почтительное отношение к нему общества. Для этого есть вполне определенные средства. Первое из них — это, конечно, победоносные войны как реальное доказательство того, что армия на» высоте своей роли. Великие войны Петра, Екатерины, Александра создали мировую славу нашей армии и подняли офицерское сословие на степень чрезвычайного почета. К глубокому прискорбию, Россия не удержала традиции своих побед, вместе с армией потерпел тяжелый нравственный урон и офицерский корпус. Отношение к офицерству в обществе сделалось разборчивым, придирчивым, пренебрежительным. <...>:

В крайне трудные для России времена офицерству русскому необходимо великое терпение и великая решимость. Верховным заветом должна быть ближайшая, непременно победоносная война. Только война, только бесспорная победа может вернуть армии ее старое обаяние. Но для счастливой войны необходимо хорошо использовать мир. Нужна крайне тщательная, утомительная и страстная по увлечению подготовка войск. Скажите, господа, время ли теперь вести разгульную жизнь? Я не принадлежу к проповедникам абсолютной трезвости уже потому, что проповедь ее была бы напрасной. Опьянение начинается вовсе не с первого и не со второго бокала, — с них начинается то радостное оживление, которого искали в вине греки. Но тут же чрезвычайно близко находится и момент опьянения, за которым следует не греческое, а скифское, точнее — скотское пьянство. Опьяневший человек носит в себе все [350] признаки помешательства. Он падает и умственно, и нравственно чрезвычайно низко. Он становится способен на поступки, которые для трезвого будут источником бесконечного раскаяния. Такое пьянство для всех постыдно; в десять раз постыднее оно для людей правящего круга, для офицерства, обязанного быть уважаемым. Стрельбой из пистолета и маханьем шашки можно терроризировать публику, но заставить ее уважать себя есть один способ — безукоризненное поведение. Пока судьба пошлет нам победы, — необходимо, чтобы офицерство внушило публике, что оно серьезно готовится к победам. Для этого нужен упорный, ежедневный, для всех бесспорный труд и сверх труда те качества, которых требует мирное благородство; нужны сдержанность, вежливость, трезвость, воздержание от роскоши и уважение к закону. <...>:

Пора трезветь. Пора трезветь разоренному крестьянству русскому, купечеству, спивающемуся с круга, духовенству. Пора трезветь всей России — и прежде всего ее командующему классу. Сколько бы мы ни затягивали мир, мы находимся накануне большой войны и, может быть, целого цикла войн, как при Наполеоне. Вся надежда России — на ее армию, и эту армию нужно готовить к бою день и ночь. Вся надежда отечества на вождей армии, на благородный корпус офицеров, на их уменье внушить солдатам непоколебимое мужество и страсть к войне. Великая задача эта требует трезвого к ней отношения и отнюдь не пьяного. Пора взглянуть на это серьезно.

<...>: В деле Коваленских борются два разных взгляда — военный и штатский. Это совсем две разные веры, две как бы перепутавшиеся цивилизации. Я не знаю братьев Коваленских, но из дела они представляются мне типически военными людьми. У них души или от самой природы военные, или глубоко завороженные военным гипнозом. Корнет Коваленский еще юнкером выпросился на войну. Он был в сражениях, получил Георгия. Очевидно, это был не штатский юнкер, каких, к большому несчастию, так много у нас среди одетой в мундирчики молодежи. Как известно, в начале прошлой войны немалое число офицеров отказались идти на войну, даже штаб-офицеры, даже некоторые генералы. Они, видите ли, всем сердцем стремились на поле брани и считали счастьем умереть за Царя и Отечество, но, к величайшему их прискорбию, им помешали: одному — острый ревматизм, другому — подагра, третьему — неврастения, четвертому — какая-нибудь семейная драма. Были [351] такие добрые люди, что считали невеликодушным перебивать места в действующей армии у своих младших товарищей. Отнюдь не страдая тщеславием и видя стольких жаждущих отличиться, они предоставляли им этот редкий случай. Словом, последняя война обнаружила в нашей армии присутствие, с одной стороны, небольшой группы истинно военных людей, с другой — довольно заметной группы истинно штатских офицеров. Последние прокрались в военные мундиры с той же хитрой целью, с какой пробирается моль в мундиры — для пропитания. <...>:

Подумайте: офицеры — душа армии. В действительности на них одних лежит оборона государства. Если сложилась как в Китае затаенная антипатия к военным, то это признак зловещей судьбы народной. «Будет некогда день, и погибнет священная Троя». Подойдут — и, может быть, скоро — черные дни. Необозримый народ увидит нашествие врагов, вооруженных и беспощадных. Растерянная толпа станет искать вождей — и, может быть, не найдет их. У великого Китая недостает не солдат: простонародье китайское почти равнодушно к смерти. Недостает только корпуса офицеров, действительно военных, таких, как в Японии, охваченных энтузиазмом войны и военной страстью. Недостает не трех миллионов солдат, а всего лишь каких-нибудь тридцати тысяч вождей солдатских.

Скажите, господа штатские, возмущающиеся слишком мягким приговором над корнетом Коваленским, нужна России армия? Нужна пружина армии — офицерский героизм? Если все это необходимо, то постарайтесь в данном случае «все понять и все простить». С вашей штатской точки зрения офицер должен быть офицером только на поле битвы. Там, когда он подставляет за вас и за детей ваших грудь под неприятельские пулеметы, вы разрешаете ему обнажить шашку и спустить курок. Вне сражения офицер в ваших глазах должен сейчас же превращаться в штатского, который не смеет прикоснуться к сабле, что висит у него сбоку. Но в таком случае зачем же закон обязывает офицера не выходить из дома без сабли? Вы, штатские, можете быть безоруженными; полиция даже преследует вас за ношение кинжалов и пистолетов. Почему же от военных требуется обратное?

Мне кажется, если военные обязаны носить оружие, то не для того, чтобы не делать из него никакого употребления- Сабля — не позумент и не брелок к часам. Ничего бессмысленного в костюме офицера не должно быть допущено. Оружие дано офицерам и в мирное время для того, чтобы пускать его в ход — в известных, правда, строго определенных случаях. Если [352] штатские люди забыли это, то они непременно должны вспомнить, иначе столкновения с офицерами будут разрешаться самыми тяжелыми катастрофами. Как известно, всем. гражданам дано право крайней защиты. Не могут быть исключены из этого права военные. Но если прочим гражданам позволительно защищаться кулаками, палками, бутылками, камнями, поленьями, то для офицеров это штатское оружие предосудительно. У офицеров есть свое, присвоенное государством, узаконенное оружие. Они обучаются им владеть, и оно именно дано им для необходимой самообороны. Военный человек рассматривается как артист боя. Каждый артист играет на своем лишь инструменте — обращаться к первым попавшимся составляет оскорбление искусства. Офицер, специалист сражения, обязан быть победителем на войне. Ту же обязанность государство не прерывает в нем и в мирное время. В столкновении со штатским, защищая жизнь или честь, офицер не может быть побежден. Охраняя победоносные качества вождей армии, закон предоставляет им право быть вооруженными среди безоружных граждан.

<...>: Разум и совесть всех народов обязывает часть нации быть готовой к смерти и наносить смерть. Оборона жизни народной вручена мужеству и чести войска. В силу этого и вне войны ни одна власть не дерзает отнять у военных их оружие. Предполагается — и совершенно правильно — что из всех классов общества наименее злоупотребить оружием может военное сословие, как наиболее связанное дисциплиной, наиболее воспитанное в обращении с оружием. Если офицер выстрелил или обнажил шашку — это бросается в глаза. Но дайте-ка господам штатским то же оружие! Случаи смертельных столкновений считались бы ежедневно десятками, как на Кавказе, где все обыватели вооружены. <...>:

Теперь при анархии мысли даже армия теряет военный дух, и требуются невероятные усилия, чтобы сословие рыцарей не разбежалось. Вам известен ужасный бухгалтерский баланс нашей армии? За последние годы приход офицерских чинов ежегодно около 2.500 человек, расход 4.000 чел. Бегут. Неудержимо бегут из армии, и бегут не худшие, а лучшие элементы. Остаются лишь те, у которых нет ни достаточного образования, ни таланта, чтобы найти себе хлеб в отставке. Бегут самые энергичные и трудоспособные. Вы можете с часами в руках проследить, когда наконец это бегство офицеров опустошит русскую армию и превратит ее в милицию. Уже теперь на офицерские места приходится назначать не офицеров!

В ряде статей «Остановите бегство!» я писал о причинах этого страшного явления. Офицерские столкновения с [353] публикой дают повод отметить еще одну, может быть, главную причину. Офицеры бегут из армии от унизительных нравственных условий, которые сложились в последние годы. В течение ряда лет на военное дело, на военных людей, на культ военной чести идет открытая травля в литературе, в печати, на сцене, в школах, в обществе. Штатской стихии дан простор заливать собою и гасить огни военного героизма. Правительство наше, давно потерявшее военный дух и сделавшееся буржуазным, охладело к армии. Старинные попечения о культе войны признаны излишними. Сословно-военные привилегии сравнены с гражданскими. На военных само правительство смотрит как на чиновников по найму. Если не разрешено военным носить гражданское платье (хотя сколько раз порывались это сделать), зато целые сословия штатских людей — юристов, учителей, акцизников, податных, земских и пр. одели в военные мундиры. Нацепили им погоны, навесили даже оружие! Рыцарей крови густо перемешали с ремесленниками чернил, — неуважение к крапивному семени в народе распространили и на офицерский корпус. Устанавливая казенные оклады, многие штатские должности поставили по содержанию и чинопроизводству выше военной службы. Какой-нибудь врач или следователь движется по лестнице рангов вдвое скорее офицера. Какой-нибудь горный инженер или путеец шагает втрое скорее по лестнице окладов. Какой-нибудь учитель достигает заветного титула «превосходительства» втрое скорее офицера. Военное сословие, создавшее империю, двести лет громившее ее врагов, постепенно отошло в глазах власти на второй план, даже на третий. Министр финансов с водочной монополией гораздо влиятельнее военного министра. Задолго до маньчжурского разгрома военный министр требовал на восстановление армии три четверти миллиарда — министр финансов отпустил ему лишь четверть. Даже пути сообщения ставятся выше обороны. На верхах правительства как будто утратилось уважение к войне. Ее стали считать не подвигом, не долгом нации перед потомством, а «необходимым злом», от которого начали открещиваться, как от чумы. Вместо того чтобы вооружаться день и ночь, вообразили, что дипломатия сильнее войны и что стоит лишь заявить свое отвращение к войне, как ее не будет. Отвращение к войне было за границей понято как неготовность к ней, а в умах русского общества прибавилось только неуважение к военным.

Многообразный упадок военного духа вышел из самого сердца армии — военной школы. Реформатор либеральной эпохи Милютин кадетские корпуса переделал в почти штатские гимназии. Он завел штатских воспитателей вместо военных, ввел [354] вместо древних традиций — гражданские обычаи. Военные науки были отодвинуты на второй план, военное искусство — на третий план. Воспитанников военных гимназий принялись усиленно пичкать «общеобразовательными» предметами, гордясь тем, что по окончании курса «воспитанник» мог поступить в Технологический институт. Такие предметы, как военная гимнастика, строй, маршировка, фехтование, стрельба, признавались почти ненужными. Выходили в офицеры, не умея сесть на лошадь, не зная устава, не будучи в состоянии разобрать ружье. Чем образовательнее считалось военное учебное заведение, тем почетнее. Всю старую религию войны вытеснила математика, всю военную этику — литература. Начальство восхищалось, видя, как кадеты бойко пишут стихи, как они занимаются музыкой и живописью. Увлечение лишь военным дело встречалось кисло. Уже в 70-х годах в армии даже в генеральских чинах появились длинные волосы и синие очки. Сколько ученых, писателей, актеров, музыкантов дала военная среда! Цезарь Кюи четверть века учил, как строить крепости, и имел счастье дожить до Порт-Артура... Высшее начальство считало вполне нормальным держать такую военную школу, которая, прививая штатские вкусы, заставляет офицеров разбредаться по штатским профессиям. Все привыкли к тому, что некоторые военные академии сделались поставщиками революционеров. От Лаврова и Кропоткина до Гершуни держалась эта традиция — и никого не тревожила. Самая главная из военных академий была до того общеобразовательной, что поставляла администраторов на все превосходительные места. Задолго до войны, с благосклонного содействия начальства, армия была демилитаризована и деморализована этим в высшей степени. <...>:

Как не бежать офицерам из армии? По всей стране сложилась удушливая атмосфера, единственным разрядителем которой считается армия. Не чиновничество — почти сплошь кадетское (1-го и 2-го сорта), не жалкое духовенство, — исключительно ведь одна армия, как Атлас небо, держит на себе государственный порядок. И за эту службу родине — какое проявление штатской ненависти! <...>:

«Мне отмщение — и Аз воздам!» — говорит библейский Бог. Смотрите, как бы, пренебрегая армией, не затронуть основного корня народного существования. Великий народ был некогда в состоянии скопить в себе энергию, которая наводит страх на соседние народы. Прежде чем удастся размотать эту драгоценную силу, растворить ее в мещанских инстинктах, — глядите, как бы электричество ее не сложилось в бурю. Не все недовольные офицеры могут бежать из армии — многим [355] бежать некуда. Не все офицеры тверды, как Гибралтар. Все, что случается в данных условиях у других народов, может повториться и у нас.

По особым обстоятельствам нашего государственного расстройства колебание армии было бы прямо гибельным. Пора обратить на это тщательное внимание! Пора укреплять военный дух рядом мер, поднимающих мужество и гордость армии. Прибавка к жалованью... Разве в хлебе едином нуждается наше героическое сословие? Далеко не в одном хлебе!

В день рыцарского праздника нашей армии мне приходится коснуться новшества, которое, несомненно, понизит наш военный дух и крайне неблагоприятно отразится на офицерском составе. Я говорю о предстоящем, как утверждают, переименовании военных врачей в офицерские чины. <...>:

Неужели хотят облагодетельствовать армию введением нового рода оружия, допустим, весьма почтенного, как, например, ланцет, которым вскрываются нарывы? Что касается военных врачей, то, опросив некоторых из них, я убедился что и среди них далеко нет общего сочувствия предполагаемой реформе- И врачи военные в большинстве изумлены реформой. Правда, среди военных врачей могут найтись легкомысленные господа, равнодушные к своей специальности, но которым хочется пройтись по Невскому «этаким, черт возьми, настоящим генералом» с лихо закрученными усами, но ведь это едва ли серьезный довод в пользу реформы. Во всех существенных отношениях военные врачи поставлены уже на военную ногу. Что касается воинской дисциплины, то они носят военный мундир, для нижних чинов почти неотличимый от офицерского. Им так же солдаты отдают честь, как и офицерам, и в офицерских собраниях военные врачи, как люди ученые, пользуются ничуть не меньшим, скорее большим уважением, чем соответствующие офицерские чины. Получая письма со всевозможными жалобами на язвы, терзающие армию, ежедневно встречаясь с военными чинами, мне не приходилось слышать о сколько-нибудь заметных неудобствах теперешнего положения военных врачей. Правда, в глубокой армии врачи жалуются на чрезмерное подчинение полковым командирам, которые ничего будто бы не понимают в медицине и прямо игнорируют иные требования военно-медицинского персонала. Допустим это. Но что же изменит в данном случае переименование врача из коллежских советников в подполковники? Едва ли полковые командиры сделаются от этого сведущее в медицине. [...] [356]

Есть еще важное неудобство для врачей — быть офицерами. Как же быть тогда с частной практикой? Ведь все военные врачи, пока они чиновники, без всякого стеснения ездят с визитами к купцам, священникам, дворянам, мещанам, поднимаются иной раз на чердаки, опускаются в подвалы, и везде в благодарность за посещение получают посильный гонорар. Прилично ли офицеру, хотя бы и врачу, собирать полтинники и трехрублевки и этим способом поддерживать свое благородное состояние? Может быть, с философской точки зрения, это прилично, но, мне кажется, пройдет еще немало времени, прежде чем традиции старого офицерства примирятся с этим. В теперешнем демократическом обществе все терпимо. Прирожденные князья служат актерами под предлогом искусства, снисходя иногда до весьма унизительных ролей. Дворянин Дуров приобрел знаменитость на амплуа клоуна. Но во всей невообразимой смеси сословий и профессий до сих пор держится, как некий Гибралтар, замкнутый и неприступный класс — офицерский корпус. Нужды нет, что он пополняется теперь лицами всех сословий, — все же до самого последнего времени тут действует как бы орденский цикл понятий, предания далекого рыцарства, которые погасить опасно. Ничего не стоит дунуть и загасить огонек этого передаваемого из рода в род благородства, но вот вопрос: не погасла бы с ним и та чудотворная сила, которая заставляет людей идти на смерть? Величие духа зависит не только от бесспорных истин. Оно в сильнейшей степени зависит от спорных истин, называемых предрассудками. Казалось бы, что дурного, если офицер женится на крестьянке, или пашет землю, или показывает фокусы в цирке? Ничего дурного, но это не принято и считается неприличным. Слово «неприличие», как все чувствуют, далеко не бессмысленно. В корне почти так называемого общественного предрассудка лежит глубоко уважительная потребность. <...>:

За долголетнее стояние за прилавком купец получает дворянский герб, но офицер, которого заметили за прилавком, рискует потерять службу. Нужно ли уважать эти предрассудки? Следует ли их поддерживать? Мне кажется, если мы уважаем акустику в концертных залах и освещение для картин, то нужно уважать и условия, сложившиеся в офицерском корпусе. Это те психологические основы, на которых он развился. Упраздняя их, вы покушаетесь более чем на тело — на самую душу рыцарства... Разрешите монаху заниматься некоторыми почтенными занятиями, например, хотя бы той же торговлей или актерством — и посмотрите, много ли останется от духовного престижа. [357]

Донельзя странный проект превращения врачей в офицеры ничем не объясним иным, кроме повальной демократической волны, смывающей понемногу все древние органические различия и смешивающей все принципы в одну кашу. Говорят: почему не быть врачам офицерами, если есть офицеры — инженеры или морские инженер-механики? На это замечу, что военные инженеры ведут крепостную оборону, они работают на позициях, иногда под огнем неприятеля, они командуют солдатами в трагический момент, когда и солдаты, и они сами каждую минуту могут быть убитыми. Морские инженер-механики командуют матросами в разгар боя и вместе с кораблем рискуют быть взорванными или убитыми. Офицеры-инженеры и инженеры-механики, как и военные судьи, получают военное воспитание, они проходили когда-то солдатский курс. Спрашивается, проходят ли военное обучение медицинские студенты и с кем когда-нибудь сражаются военные врачи? По самой природе их занятий медики должны быть вне боя. Обыкновенно под покровительством Красного Креста врачи находятся в полосе, нейтралитет которой признается неприятелем. Какие же это офицеры, если они никогда не сражаются и даже не берутся в плен? Ведь если врачей назвать офицерами, то по тем же основаниям и военных священников следует производить в полковники и генералы. Священники (а равно и военные капельмейстеры) даже предпочтительнее, чем врачи, имеют на это право, ибо иногда участвуют в сражениях, как было, например, под Тюренченом.

Не составляет ли вообще фальсификации эта претензия покрыть офицерским мундиром то, что безусловно несовместимо с офицерским призванием? Говорят: лет пятьдесят назад у нас были офицеры-лесничие, офицеры-путейцы, и ничего худого от этого не вышло. Очень худого, конечно, не вышло, однако ничего и хорошего, иначе с этих штатских должностей не сняли бы офицерского звания. Ничего хорошего не вышло от привлечения офицеров на интендантские должности, как вообще смешение стилей никогда еще не давало сколько-нибудь сносного результата. Говорят: офицерский корпус выдвинул множество блестящих деятелей на всех ступенях государственной и общественной службы, и до сих пор наши лучшие администраторы — из военных. Совершенно верно, но, может быть, у нас оттого и упала армия, что все талантливое и сильное расхищается на гражданские должности.

Да и вопрос не в том, к чему способны офицеры, а способны ли врачи быть офицерами. Офицерское звание, бесспорно, [358] пригодно для множества штатских служб, где требуется дисциплина, строгое сознание долга, мужество и порядочность. Достаточно ли, однако, быть врачом, чтобы быть и офицером? Офицерство как рыцарство: оно воспитывается культурой профессии и культурой рода. Как нельзя переименовать лошадь в корову, так нельзя произвольно переименовывать органические, в веках сложившиеся типы. Священник должен осуществить свое звание, врач — свое, офицер — свое. Бумага, конечно, все стерпит, но спрашивается, кому полезна бессмыслица, продвигаемая нашей канцелярской бумагой в жизнь?

В прошлом году в статьях «Маниловщина в армии» я писал о крайне вредном антивоенном течении в наших военных сферах. Некоторые почтенные генералы стараются привить солдатам гражданские профессии, земледелие, сельское хозяйство, отнимая для этого даже часть драгоценной краткосрочной службы. Те же генералы пишут «памятки» солдатам, стараясь внушить не память о военном призвании и военном долге, а сведения о том, как возить навоз и копать картофель. Великое военное искусство настолько теперь не в почете у нас, что им, видимо, тяготятся даже некоторые полководцы, всей мечтой своей живущие в идиллии мирной жизни. Безотчетно и с разных сторон идет рассолдачивание солдата, обмещанивание армии. Мне кажется, проект о переименовании врачей в офицеры принадлежит тому же течению. Первым следствием реформы собственно для офицерского корпуса явится наплыв в офицерство штатских товарищей, не прошедших ни военной школы, ни военного воспитания. Под офицерским мундиром в значительной части офицерства явится вполне гражданская психология, гражданская душа. Это не может действовать на дух остального офицерства иначе, как разлагающе. Ведь навсегда, на веки вечные, останется пропасть между военным героизмом и мирною заслугой- Офицер всегда должен чувствовать, что он герой, или он ничто, — врач же этого не чувствует, как не чувствуют интендант или капельмейстер. Офицер только тогда и офицер, когда он рыцарь — без страха и упрека, человек сильнее смерти. Гражданские же люди — врачи, музыканты, техники и пр. — этого мистического освящения смертью не имеют. Офицер должен знать, что он есть жертва, приносимая за отечество, и первая жертва среди предводимых солдат. Врачи же и другие штатские служащие никакой личной жертвы не приносят. А именно в ней — центр всего военного очарования, всей поэмы войны.

Меньшиков М.О. Письма к ближним. — СПб., 1908. С.102-106, 173-177, 679-682, 776-781; 1910. — С. 841-845. [359]

 

 
Copyright © 2006-2016

Яндекс цитирования