Навигация

 

 

Главная
Статьи
Карта сайта
 

 

 

 

 

Я. Червинка Версия для печати Отправить на e-mail

 

 

Военная карьера у нас и за границею

 

Чтоб жизни смысл и цену придать, открыть ей цели великие, святые, долг ты основой всему поставь!

I

России, а следовательно, и в ее армии, национальная идея сложилась, по моему мнению, более своеобразно, чем в других странах, вследствие разнородности составных, элементов российской интеллигенции. На этой мысли я останавливаюсь более подробно. Поэтому национальный вопрос требует особенно внимательного и трезвого, но отнюдь не безразличного к себе отношения в наших войсках, ибо в будущих войнах положительно нельзя будет обойтись без этики, без готового на все жертвы патриотизма. Следует принять серьезные меры для того, чтобы заблаговременно запастись достаточным числом дельных в этом отношении офицеров.

Я не льщу себя надеждой, что у меня хватит дарования и подъема духа для создания стройного целого, достойного намеченной цели; но если не законченный, безыскусственный труд мой затронет в читателях чувства военного долга, чести и правды, то цель его будет достигнута.

Надеюсь, что молодых читателей не оттолкнет та мысль, что автор — отставной офицер, что далеко не всегда равносильно отсталости. Из отставки не раз возвращались еще на поля битв!.. Прошу также не смущаться моим не коренным русским, безусловно, чисто славянским происхождением и отчасти заграничной военной карьерой. Изучение славянских народностей убеждает меня в том, что, в сущности, типические особенности славянской расы более или менее присущи всем нам и что для зарубежного славянина понятна, близка и родственна русская натура и наоборот. [180]

Насколько я могу судить, основываясь на опыте более чем 12-летней заграничной и затем 28-летней русской службы, разница между нашим и заграничным корпусом офицеров заключается главным образом в следующем.

Прежде всего в подготовке молодежи к военной карьере как в военных, так и в невоенных учебных заведениях у нас и за границею, не может не быть той разницы, которая здесь и там происходит от различий всего уклада жизни общества, своеобразной истории, племенных черт характера, первоначального воспитания, обычаев и традиций. Еще Пушкин сказал: «Климат, образ жизни, «вера дают каждому народу особенную физиономию...»

Но если считаться только с подготовкой специально военной, то, сравнивая наших вновь выпущенных офицеров с такими же молодыми военными наших западных соседей, я не наблюдал какой-либо особенно существенной разницы. Быть может, есть некоторое различие в самой системе воспитания и в приемах преподавания; возможно, что над воспитанием молодежи за границею трудятся более удачно, чем у нас, но вообще в лице начинающих свою военную карьеру офицеров, воинские части получают как здесь, так и там тот же ретивый, надежный, но не сформировавшийся еще окончательно офицерский материал, дальнейшая обработка которого всецело зависит от совокупности всей обстановки и среды, которая будет влиять на него с самого начала и затем в продолжение всей службы.

Но именно с момента прибытия молодых офицеров в свои части, по моему убеждению, резко расходятся пути сравниваемых мною двух групп юных офицеров.

Представим себе, что наш офицер попал бы сразу после выпуска в германскую, австро-венгерскую или другую западную армию. Нет сомнения, что в таком случае и он вполне применился бы к ним, проникся бы их духом, традициями и в особенности характеризующим их стремлением к самодеятельности, наблюдаемой там даже среди солдат и унтер-офицеров, а не только в корпусе офицеров. Но попади туда старый наш офицер, он сам чувствовал бы себя не только вне своей среды и не в курсе дела, а пришелся бы не по душе и тем, и другим. А причину сего пришлось бы искать уже не в одних национальных или бытовых различиях, но преимущественно в том обстоятельстве, что молодой офицер за границею сразу после вступления в ряды армии и затем в течение всей службы [181] подвергается более благотворному воздействию на него начальников и сослуживцев, что далеко не всегда можно встретить у нас.

Постараюсь это объяснить точнее.

В отношениях к молодому офицеру его товарищей старших и начальников у нас и у наших соседей громаднейшая разница.

Там почти всегда он испытывает с первого шага участливое к себе обращение более выдающихся положительными качествами товарищей и авторитетных начальников. Участие это простирается, так сказать, на весь нравственный, физический и служебный облик молодого товарища, начиная с самых интимных сторон частной его жизни и кончая его начальной служебной деятельностью. В тесно сплоченной, не допускающей обособленности среде заграничных офицеров, товарищами быстро отмечаются все слабые стороны его воспитания и темперамента, недостатки характера и пробелы в его познаниях, но вместе с тем учитываются и ценятся также и его достоинства: служебное усердие, выдающиеся способности, солидные познания, стремление к общности и товарищескому сближению (не с одними только низами, а с целым, со всею военною семьей), как и все прочие симпатичные или несимпатичные черты молодого офицера. Общее воздействие на юного офицера окружающей его среды до того разнообразно и постоянно, что отрицательные стороны его формирующегося еще характера, дурные его склонности и привычки, недостатки воспитания подвергаются при каждом удобном случае безобидной товарищеской критике, тогда как, с другой стороны, лучшие его качества характера поощряются, выдвигаются на вид общие сословные военно-патриотические традиции и исторические предания части.

От подобного воздействия молодые офицеры, за редкими исключениями, много выигрывают в лучшем смысле этого слова. Каждый тянется по службе, а вместе с тем охотно трудится не только сам над собою, а в свою очередь и над другими. Товарищество понимается здесь в смысле сплочения всего корпуса офицеров не только для совместной жизни, дружбы и выручки друг друга, а прежде всего для единодушного, достойного служения родине. Ввиду сего, проступки офицеров никогда не покрываются ложными понятиями о товариществе.

В результате достигается лучшее, чего только достигнуть можно. Со временем молодые элементы очищаются, по крайней мере, от тех своих недостатков, которые вредят общему делу службы и единству духа и закаляются в строгих требованиях общего «е sprit de corps», придающего армии великую силу. [182]

II

Нет спора, что и здесь встречаются, особенно в последнее время, среди молодежи офицеры, не подходящие под общий уровень, неспособные идти по намеченному направлению даже по политическим своим убеждениям, но их явно обличают, а в крайности удаляют.

Бесполезно было бы указывать для опровержения выше мною изложенного на сочинения вроде известного рассказа «Из маленького гарнизона» или брошюры «Изнанка германской нравственности» и на разные отдельные факты, обнаруживающие и в армиях наших соседей скандальные стороны жизни и некоторые тени.

Нет семьи без урода, и всюду на белом свете встречается пустота, разврат, карты, продажность, пошлые женщины и беспомощные, безнадежно задолженные офицеры, спорадически даже политическая неблагонадежность и т.д. Но здесь все это неуклонно строго преследуется и потому не достигает таких размеров, как в армиях некоторых других стран.

В силу поясненного выше воздействия в громадном большинстве германских и австрийских офицеров вырабатывается твердый, решительный характер, укрепляется преданность долгу службы, чести и порядку, дух соревнования и самоотвержения, безусловная исполнительность, готовность всегда быть полезным общему делу, стремительная энергия и товарищество как основы всей службы.

Общее корпоративное сближение, о котором я упомянул выше, является, по-моему, самым характерным различием заграничного и нашего корпусов офицеров. Оно приносит еще и ту пользу, что там вследствие близкого знакомства друг с другом офицеров более авторитетные из них, выдающиеся способностями и личными качествами характера сами собою, как будто с общего согласия, выступают на первый план, и никто не удивляется, если они выдвигаются быстрее других по службе, становясь начальниками своих товарищей. Их авторитет признавали еще тогда, когда они занимали одинаковое по службе положение.

Благодаря внедрившемуся в корпус офицеров понятию о необходимости подчинения личных интересов общим каждый сознает, что в высшие начальники годятся не все подряд, а лишь самые достойные из них, потому что качества, требуемые от высшего начальника, свойственны далеко не всякому, и потому производство в высшие чины, начиная даже со штаб-офицерского, всех по старшинству, безусловно, невозможно без величайшего вреда для службы и для всего военного дела, как велико бы ни было усердие к службе менее способных. [183]

Таким образом, там действительно во главе воинских частей стоят компетентные, отборные во всех отношениях начальники, с железной настойчивостью воспитывающие своих офицеров в духе военного товарищества и дисциплины, неослабного чувства долга и бескорыстного служения родине. <...>:

Именно благодаря такому подбору своих членов в армиях этих стран офицеры, составляют корпорации с патриотическими традициями, опирающимися исключительно на национальность одного только коренного народа, основавшего это государство.

Констатируя же факт неполного преобладания в рядах нашей армии, и особенно в высших слоях ее, национального элемента, который сильно смешан с представителями нерусского происхождения, разве можно ожидать, чтобы у нас мог развиться тот дух пламенного патриотизма, который в армиях наших западных соседей в тяжелые времена защиты отечества играл такую важную роль.

У нас же вследствие упомянутых выше обстоятельств и разнородности офицерского состава корпоративного духа быть не может. А раз его нет, то не может быть и такого единства, как в армиях с корпоративным духом офицеров. Естественным последствием сего является сравнительная разрозненность, начиная с сослуживцев каждой отдельной части и кончая большими единицами наших войск. Офицеров одного полка у нас связывают большею частью только служебные обязанности и уставные требования, вне которых они предоставлены сами себе. А где нет прочной спайки малых единиц, там и большие не сближаются. У нас нередко обособлены духом даже полки одних и тех же бригад, дивизий, и как часто замечается разлад между самыми близкими частями. Что же сказать еще о взаимных отношениях больших единиц или различных родов войск?

Рознь эта усугубляется еще существованием отдельных офицерских собраний в каждой части, а не общих гарнизонных собраний, которые при условии надлежащего воздействия сверху могли бы способствовать сближению различных частей и родов войск.

Здесь я позволю себе оговорку по отношению к защищаемому мною корпоративному (но далеко не кастовому) духу офицерского общества — надеюсь, что не нужно доказывать полной совместности понятия о «национальных» армиях, заменяющих в XX веке прежние, своему народу чужие войска, с понятием о корпоративном духе офицеров, кульминирующем в культе высшего патриотического чувства самоотвержения. [184]

Недостаточною сплоченностью нашей армии, как последствием отсутствия в ее частях корпоративного духа, объясняется также и недостаточное воздействие у нас на молодых офицеров со стороны их старших товарищей по службе и начальников. В нашем уставе, разъяснениях к нему и многих высших распоряжениях прекрасно выражена мысль об единстве корпуса офицеров и о взаимных отношениях сих последних друг ко другу. Однако сила обстоятельств не допускает положительного осуществления этой мысли на практике.

Представим себе общую картину прибытия на службу наших юных офицеров после выпуска их в офицеры.

Большею частью это цельные, золотые сердца, как их описывал поэт, полные природной дисциплины, желания служить и быть полезными.

Кроме официального, более или менее снисходительного со стороны начальников, а со стороны товарищей выжидательного приема, наш молодой офицер по прибытии в полк особенного к себе участия не замечает. Скорее он чувствует, что здесь каждый — сам по себе.

В каждой части существуют отдельные кружки, довольно чужие, а иногда даже недружелюбные между собою. Около командира части или его семьи группируются обыкновенно штабные и приближенные. Другие, более склонные привлекать к себе товарищей, штаб- или обер-офицеры имеют также свои кружки, а в противоположность им собираются где-либо отдельно офицеры не сходных с ними вкусов и направлений. Молодежь образует также свои отдельные товарищеские кружки. Выдающуюся же роль в этой разнообразной группировке офицеров как в хорошем, так и в дурном смысле слова чаще всего играют полковые дамы. Благодаря тому обстоятельству, что у нас, как ни в одной из европейских армий, поощряется семейная жизнь, число офицеров женатых, иногда без всяких средств, весьма значительно.

Это также одна из причин, почему влияние начальников на своих подчиненных и старших на своих сослуживцев падает до крайности. <...>:

Неподготовленные в корпусах и военных училищах к практической жизни, наши молодые офицеры часто являются невероятно беспомощными новичками прежде всего в самостоятельном устройстве своей материальной жизни, в небольшом своем хозяйстве, что часто оканчивается неоплатными долгами. Исход же сердечных дел, в которые неизбежно заманит [185] неопытных избранников Марса свободное обращение в обществе, бывает еще более неудачным — будь это интрига с разными осложнениями или же, по милости решительных, но недальновидных маменек, преждевременные брачные узы, в которых так часто гибнут две молодые жизни. Такими же новичками являются они также и в товарищеских делах, а в особенности в делах чести, вообще в обществе: в выборе знакомых, в направлении и развитии своих вкусов, в подражании модной, светской жизни и во всевозможных других делах.

Несомненно, и в заграничных армиях кипит молодость, увлекаясь шумихой жизни во всех ее направлениях, но в сплоченной корпоративно среде товарищей теряющийся офицер встречает силу, которая поддерживает и спасает его.

А у нас кто же удержит? Пока ошибки молодого офицера не выступают наружу, никто их будто не замечает и редко кто касается их. А когда обнаруживаются воочию, немедленно принимаются строгие карательные меры. Потому неудивительно, если молодежь исполняется недоверием к начальникам и старшим, обыкновенно замкнутым в чуждые молодежи сферы личных своих интересов. Но в этой-то розни состоит одно из самых отрицательных явлений офицерской жизни, которая, будучи лишена товарищеской опоры, перестает стремиться к главной своей цели — единству.

Конечно, при таких условиях лишь сравнительно небольшое количество офицеров развивается вполне нормально и удачно, остальные же если и избегают житейского крушения, то все-таки жизнь их исковеркана навсегда. А сколько от сего происходит вреда для службы, требующей беспрерывной дружной, энергичной работы, не поддается и описанию.

Я отнюдь не утверждаю, что у нас нет частей, в которых подобные явления не были бы исключением или даже невозможны. Но много ли таких частей?

Может ли при таких условиях идти речь о развитии и культе в корпусе офицеров и среди нижних чинов патриотического духа в том значении слова и тех размерах, как это мы видим в германской и некоторых других армиях? Наконец, может ли при таких обстоятельствах прогрессировать развитие в офицерской среде самодеятельности, могут ли процветать науки и познания и всесторонне совершенствоваться специальное военное дело?

Одна из самых непривлекательных сторон подобной, предоставленной себе военной карьеры, не опирающейся на крепкий корпоративный дух всего офицерского общества, заключается, [186] с одной стороны, в том затруднительном положении, в которое поставлен начальник, имеющий дело с отдельными, не подходящими под общий уровень личностями, над воспитанием которых он трудиться не может или не желает, ввиду чего он прибегает исключительно только к взысканиям, а с другой стороны, — в беспомощности и тяжелом положении таких подчиненных.

Задеваемое вечно самолюбие, беспрерывные уколы, и даже грубые понуждения в сутолоке служебных требований, унижение офицерского достоинства, неудовлетворенность, сознание неумения развить свои природные способности — вот грустные впечатления, которыми так богата служба и жизнь неудачников.

В жизни офицера лучшие годы молодости, столь обильные воодушевлением и горячей верой в правду и идеалы, проходят в маленьких чинах и должностях, в подчинении кипучей энергии молодости элементарным требованиям службы, не выходящим часто из рамок азбучной, мертвящей дух деятельности. Если нет близкого, искреннего участия к молодому офицеру и если вместо таковой допускаются ошибки под видом служебных внушений, обидное с ним обращение, строгие кары, когда достаточно было бы выговора или замечания, то что же может спасти офицера от отчаяния, пустоты и непоправимых с его стороны шагов, если не высшее сознание долга, сознание пользы, скрытой в скромной его деятельности и стремление к удовлетворению высших запросов жизни? Но откуда же взяться подобному сознанию в офицере, если для этого нет содействия извне?

То, что я сказал о разнохарактерности и нравственной пестроте нашего корпуса офицеров, о розни воззрений на службу и жизнь, можно нередко наблюдать даже и среди молодых еще офицеров. Мне случалось беседовать на тему о товариществе и патриотических чувствах с юными офицерами, поразившими меня признанием, что в честное, бескорыстное товарищество они не верят, что и на службе, как вообще в жизни, каждый живет сам для себя, а не для других, что общность интересов — пустая мечта; кто имеет средства, не желает иметь общения с тем, у кого их нет; у каждого преобладают свои эгоистические интересы, ради которых он готов подставить ножку товарищу.

Мне доказывали, что в частях, где начальство навязывает офицерам товарищеские начала, обыкновенно господствует интрига и чаще выступают наружу дурные инстинкты; а [187] напротив, там, где товарищеские традиции сданы в архив и где каждый живет собственным своим миром, там можно встретить больше взаимного уважения и, вообще, живется легче. Те же противники «традиций» меня уверяли, что даже во время последней войны такие части без «традиций» и товарищества отлично исполняли свой долг даже не под наплывом патриотического воодушевления, а так, из-за личной чести или самолюбия что ли? Выставляли на вид, что «нас, русских, де всегда учили в начале войны, а потом мы ничего, справились». Патриотизм эти господа считают выражением «казенным», ничего не значащим, «отсталым» понятием, граничащим с наивностью. Выводили далее, что для одержания побед не надо подготовлять какого-то патриотического воодушевления, что, например, под Бородином никакого патриотического подъема духа в массах не было, а напротив, перед тем народ бунтовал так же, как и в 1905 году, и это не мешало армии выказать лучшие боевые качества в борьбе с испытанными войсками Наполеона...

Не скрою, что офицеры, высказывавшиеся в этом смысле, не были коренного русского происхождения.

Напрасно я возражал им, что корпоративный товарищеский дух, который я защищаю, вовсе не может нарушать личных чьих-либо интересов или стеснять кого бы то ни было, а что, напротив, он одинаково поддерживает всех, богатых и бедных, не вызывая интриг, выставляя на первый план лишь дружное служение общей цели. Традиции традициям — рознь. Корпоративные же традиции настоящего времени, которыми недаром гордятся офицеры наших соседей, ничего решительно не имеют общего с феодальными традициями «ancien regime», с давними понятиями о «noblesse oblige» («знать» и «каналья»), которые так удачно громит в своих сочинениях, например профессор Трачевский.

Напрасно я доказывал, что патриотические начала, в смысле общительности, нравственного сближения и единодушия, как средства сплочения сил для защиты высших интересов каждой страны, сохранят практический свой смысл так долго, пока не наступит «вечный мир», т.е. чуть ли не до конца наших стремлений... Я напрасно упоминал о том, что настроение народных масс сто лет тому назад отнюдь не могло иметь еще того важного значения для военного дела как в наши дни; что политическая спячка и безразличие, в которую тогда было погружено простонародье, сообщалось, конечно, и солдату, вследствие чего этот последний, проводя на службе десятки лет, всегда оставался беспрекословно послушным «пушечным мясом», бесчувственной машиной, и только между тем современный [188] солдат — дело другое; что, наконец, нам трудно спорить о том, был ли в 1812 году в русском народе подъем патриотического духа или нет...

Никого, конечно, я не убедил...

Заканчивая этим сравнение корпоративного воздействия в самых войсковых частях на заграничный состав офицеров с тем, что можно наблюдать у нас, я прихожу к заключению, что причина неодинакового преуспеяния сравниваемого офицерского материала там и здесь коренится прежде всего в различном отношении к младшим офицерам старших их товарищей, представляющих из себя за границею строгую, тесно сплоченную корпорацию, озабоченную бдительным соблюдением высших интересов, между тем как у нас такой сплоченности нет. Это ведет там к крайнему развитию высшего явления военной этики — патриотическому чувству самоотвержения, которое и у нас не отвергают, но и мало культивируют.

В противоположность упомянутому выше, о равной приблизительно ценности заграничных и наших офицеров в первом их чине я сказал бы в результате изложенного, что немецкие офицеры, начиная с чина капитана, в общем, уже значительно опережают в военном деле наших капитанов, каковое несоответствие не может сглаживаться, разумеется, и в высших чинах.

III

При изучении нашей армии после иностранной ничто так меня не поражало, как резкая разница, какую я нашел при сравнении между собою здесь и там высших офицерских чинов, начиная со штаб-офицерского.

Я не помню, чтобы за границею мне пришлось видеть в мирное или военное время штаб-офицера и тем более командира части, на которого смотрели бы его подчиненные с пренебрежением. <...>:

Чему приписать столь частое тогда появление в роли высших начальников лиц, безусловно, неподходящих в армии, нескудной отличными во всех отношениях офицерами, я решить долго затруднялся. Впоследствии я понял, что отдельные части и еще высшие должности давались протежированным, но совершенно неподготовленным для высших назначений гвардейцам и другим богатым связями счастливцам, между тем как более способные и достойные офицеры без движения пребывали в низших должностях. Уже в первый штаб-офицерский чин часто попадали неподходящие офицеры по тем же [189] причинам, т.е. благодаря связям и протекции, а сверх того еще и благодаря практиковавшейся системе производства чуть ли не всех офицеров «по линии», без строгого разбора.

Если я беру на себя смелость подвергать нелестной критике часть офицерского состава нашей армии, не составлявшую ее украшения, то само собою разумеется, что старая добрая слава этой армии, несомненно, преобладает над дурной или сомнительной репутацией единичных личностей, которые не в состоянии умалить положительных качеств доблестной русской армии, сулящих ей столь же славное будущее, каким было и ее прошлое.

Между тем от выбора начальников, несомненно, зависит степень мирной подготовки армии и тем более боевая ее пригодность. <...>:

Аттестация заграничного офицера разрабатывается с самого начала его служебной карьеры крайне подробно и всесторонне. Она совершенно чужда того шаблона и неопределенных общих мест, какие, несмотря на постоянные о том напоминания, почти не удается вывести у нас.

Потому там вносят в так называемый «кондуитный список» офицера все известные факты из его служебной и частной жизни, могущие его охарактеризовать с хорошей или с дурной стороны. Во избежание пристрастных выводов все эти факты проверяются и обсуждаются корпоративно. Главная суть дела в том, что положительно ничего не скрывается, а все взвешивается не только с гуманной, но в особенности и с той корпоративно-деловой точки зрения, которая без величайшего вреда для службы на уступки и компромиссы идти не может.

Если при аттестации офицера в общем выводе не получается убедительное подтверждение полной его надежности, он, несмотря на безукоризненное поведение и аккуратное, с формальной стороны, исполнение служебных обязанностей, остается так долго в занимаемом им чине (хотя бы первом), пока не заслужит внушающей доверия аттестации.

За границею совершенно немыслимо производство офицера в следующий чин за выслугу лет, несмотря на его характер, образ мыслей, неровное часто отношение его к службе и наложенные на него взыскания, между тем как у нас весьма часто приходится встречаться с фактом, что производству офицера в следующие чины за выслугу лет отнюдь не препятствует ни явно отрицательное отношение к нему ближайших его начальников, ни даже неоднократные серьезные взыскания, которым его подвергали за небрежное исполнение служебных обязанностей. [190]

В итоге получается строгая, тщательная, добросовестная фильтровка в каждом чине офицерского состава за границею, тогда как у нас это явление слишком слабо развито. <...>:

Чего же можно ожидать от начальников, выслуживающих без особенного труда обер-офицерские чины за выслугу лет и затем достигающих так или иначе и штаб-офицерских должностей без серьезной подготовки, часто лишь благодаря связям и протекции или снисходительности высших начальников? Могут ли при таких условиях способности и вообще положительные качества этих господ достигнуть такого развития, как это выше сказано о заграничных штаб-офицерах?

Неудивительно, если при таких условиях в старших чинах и должностях появятся люди, недостаточно подготовленные или неспособные занять подобные должности, притом безразличные к высшим интересам службы. Могут ли, наконец, оставаться на высоте своего призвания и все те начальники, подготовка которых в младших чинах и затем в академии хотя и вполне совпадала с подготовкой их заграничных коллег, но которые после академического курса в течение лет поотстали, так как на них не влияли такие же силы, о каких упоминалось выше? Что же получится, если чинопроизводство будет зависеть не от строгой, справедливой оценки способностей, знаний и прочих достоинств, а от выслуги лет, от старшинства в чинах, от связей и снисхождения или от умения так или иначе обойти других?

Это убьет энергию самых способных, взлелеет пустой карьеризм, вызовет отсталость от живого дела, инертность, даже интриги. Оно придаст смелости несоответствующим, но предприимчивым кандидатам на высшие должности подделываться под курс своих начальников выслуживанием и другими неблаговидными путями. Когда затем такие карьеристы достигнут цели и сами займут высшие посты, они для прикрытия недостающей им подготовки, а часто и способностей, пустят в ход по отношению к низу всю свою самонадеянность и в особенности острастку, если не произвол вместе с жалким подобострастием к верху. Нередко они станут порицать распоряжения своих предместников, перевернут вверх дном все, что было сделано до них, быть может, не так в силу искренних убеждений, как оригинальности ради, или же для выслуги отличий за усердную службу. Все это еще больше понизит энергию и привязанность к истинным интересам службы среди одних подчиненных, вызовет безразличие к службе, застой, неуверенность в будущем, отвращение лучших элементов к неподходящим [191] начальникам, даже оставление службы, а прислуживание, старание примениться к обстоятельствам и выдвинуться всякими правдами и неправдами — у других. Делают тогда карьеру не раз и громкие крикуны, импонирующие начальству тою строгостью, с которой умеют они не живое дело делать, а скорее подделываться под начальнические вкусы и методы.

Нетрудно представить себе, какова будет и боевая подготовка подобной части, и чего можно ожидать от нее на театре военных действий.

Может ли оставаться малейшее сомнение в том, чем должно окончиться столкновение двух армий, каждая из которых будет воспитывать своих, офицеров на столь противоположных началах?

IV

В числе впечатлений, вынесенных мною из заграничной моей службы, я должен привести и то, что там я встретил, как мне показалось, сравнительно больше, чем у нас, офицеров, посвятивших себя военной службе «по призванию». Цифровых данных для проверки своего предположения, конечно, не имею. Мне показалось, что там в армии как будто больше военного духа, любви к своему делу, готовности переносить уроки дисциплины, военного долга и различные невзгоды службы.

Этот факт я объясняю себе следующим образом. За границею существует, кажется, сравнительно меньшее количество военных учебных заведений, чем у нас. Следовательно, в рядах заграничных офицеров служит больший, чем у нас, процент лиц, получивших образование в заведениях гражданского ведомства и избравших военную карьеру уже вполне сознательно. За границею на государственную службу определяется далеко не такой большой процент интеллигенции, как у нас. Большинство молодежи направляется там на самостоятельный интеллигентный труд, а кто хочет служить, делает это скорее по влечению своему к известному роду службы. У нас же, наоборот, вся почти интеллигенция по привычке или по неумению создать себе самостоятельную карьеру стремится на государственную службу.

У нас родители отдают своих детей в военные корпуса на казенный счет чаще всего по недостаточности средств для воспитания их в других учебных заведениях. Впоследствии же большая часть этих детей, не чувствуя никакого призвания к военной службе, все-таки выходит в офицеры по той же причине неимения средств для другого специального [192] образования по окончании обучения в корпусах. Главную причину этого явления следует искать, несомненно, в допущении среди наших офицеров огромного количества бедных браков, которым воспитание детей положительно не по силам. Сколько способных, симпатичных молодых людей томятся в военной службе, к которой никакого влечения не чувствуют, принося ей мало пользы, между тем как для гражданской деятельности были бы очень полезны.

V

Военного, знакомящегося с Россиею и ее армией, поражает, между прочим, также и непривычное за границею явление, что у нас офицеры всех степеней, а в особенности высшие штаб-офицеры и генералитет, занимают всевозможные административные, гражданские и хозяйственные должности, не имеющие ничего общего с военным делом. Между тем как за границею военные люди почти исключительно служат военному делу и в случае перехода в другие ведомства снимают военный мундир, у нас военные встречаются не только во главе некоторых административных учреждений и в гражданских должностях, но военные сановники заведуют иногда и такими учреждениями, как курорты, благотворительные и даже родовспомогательные заведения и др.

Поражает иностранного офицера также и назначение у нас на всевозможные, не имеющие непосредственного отношения к военному делу должности офицеров Генерального штаба, предназначенных для руководства военным делом во всех его отраслях, а впоследствии преимущественно для командования малыми и крупными единицами армии.

Военное хозяйство, заготовка предметов снабжений как отрасли военного дела, несомненно, подлежат контролю военных учреждений, в том числе и офицеров Генерального штаба. Однако в иностранных армиях не допускают, чтобы офицеры Генерального штаба на подобных поприщах составляли себе карьеру, совершенно чуждаясь строя и своего специального боевого назначения. У нас же офицеры Генерального штаба иногда подолгу прослуживают в различных канцеляриях и учреждениях, как например в интендантстве, и потом вдруг появляются в строю в роли руководителей более-менее крупных боевых единиц часто во вред делу.

Вообще, при сравнении нашей армии с другими европейскими армиями ничто так не нарушает установившиеся за границею понятия о прогрессе военного дела, как тяготеющее все [193] еще на строевых частях нашей армии обременение хозяйством. Коммерческая деятельность начальников всех степеней и лежащие на них хозяйственные обязанности по продовольствию войск, по заготовке различных предметов снабжений и по заведованию всевозможными мастерскими, складами и даже строительными работами, отвлекает их от военного дела, отнимает у них массу времени и сил и соблазняет многих. Все это вносит в части рознь, вредно отзывается на дисциплине. Хозяйство и отчетность тяжелым кошмаром ложатся на наши строевые части, которые не воспрянут к плодотворной службе родине, пока совершенно не будут освобождены от всех без исключения хозяйственных забот, как это давно установлено за границею, ограничиваясь лишь приемом предметов довольствия.

Естественно, что иностранцы при оценке нашей армии ставят нам громадный «минус» ввиду того факта, что у нас еще держится старая коммерческая система довольствия, давно отжившая свой век в других современных армиях.

VI

Иностранному офицеру покажется странным и то обстоятельство, что в России войска и военные, в общем, сравнительно с заграничными войсками на их родине, не пользуются как-то особенными симпатиями не только интеллигентных классов, но и простонародья. Мне известен даже случай, что один из уездных городов центральной России хлопотал о том, чтобы из города убрали стоявшую там воинскую часть.

За границею военная служба всегда служит для каждого лучшею рекомендациею. Там охотнее примут на службу, общественную или частную, военного, чем не служившего в войсках. Ему больше доверяют как человеку сравнительно развитому в смысле честности, порядочности, приученному к исполнительности, порядку. За границею большая часть населения явно сочувствует армии, следит за нуждами ее, охотно присутствует на маневрах, сближается с войсками, делает им манифестации; помещики и средние классы с удовольствием приглашают к себе офицеров, а простой народ — солдат. Население ничего не жалеет для пользы воинских частей и радуется их благополучию.

У нас не то. Напротив, выслужившим срок солдатам не доверяют. Общее мнение скорее сходится в том, что на службе люди у нас портятся, превращаются часто из хлебопашцев в пролетариев, привыкают к лени, своеволию, лжи и легкомыслию. Для перемещаемых воинских частей и у нас [194] устраиваются официальные обеды, но это не то, что там: это делается как будто по чьему-либо личному распоряжению, а не по общему желанию.

Чем же объяснить подобное безразличие, если не нерасположением народных масс и большей части интеллигенции к, цвету народа, к защитникам отечества?!

Очевидно, что у нас происходит что-то вроде отчуждения армии или, по крайней мере, военного режима от народа. А может быть, общественное мнение относится отчасти отрицательно к нашему военному воспитанию, к нашим военным порядкам вообще?! Или же, наконец, это явление имеет связь с там. что выше было сказано о национальной бесцветности, а следовательно, и национальном безразличии значительной части нашей интеллигенции и о склонности ее к космополитизму, не сочувствующему ни милитаризму, ни военному делу?!

VII

Совершенно своеобразно сложился в России взгляд на офицерские браки. Между тем как в армиях наших западных соседей вступление офицеров в брак до крайности затруднено установлением там сравнительно высокого имущественного ценза и в особенности строгою разборчивостью при уделении согласия на брак, у нас чаще всего так или иначе обходят и те незначительные препятствия, какие здесь могут встретиться при заключении офицерских браков, и в результате громадное большинство наших офицеров оказывается женатыми чуть ли не с младших чинов, притом часто без всякого обеспечения... Это просто невероятно по понятиям, обычным в заграничных армиях. Множество поэтому офицерских детей вырастает в условиях весьма незавидных, умножая число интеллигентного пролетариата. А сколько служба теряет от таких браков — трудно и сказать. Стесненный такими обстоятельствами офицер уже не располагает собою так, как до брака. Исполнительность его по службе до некоторой степени зависит уже от семейных его дел. Полковые дамы разнообразно влияют не только на своих мужей, но и на прочих офицеров. А так как во многих воинских частях почти все старшие офицеры женаты и холостых (в младших чинах) сравнительно мало, то здесь процветает, если позволительно так выразиться, «женское царство» со всеми теми симпатичными, а еще несимпатичными и, с военной точки зрения, вредными атрибутами и последствиями, которые каждому известны. В числе вредных [195] назову только неизбежную критику, какой часто подвергаются доходящие до семейных кружков служебные распоряжения, какие подобной критике во всяком случае не подлежат.

Прослужив продолжительное время за границею, я никогда не замечал там ни малейшего отрицательного влияния на службу и корпоративную жизнь офицерского общества тех немногих дам, которых там можно встретить в военных кругах, между тем как у нас решительное влияние многочисленных наших военных дам на службу, на взаимные отношения между собою офицеров и вообще на всю нравственную и физическую жизнь офицеров части, в особенности в глухих гарнизонах, не подлежит сомнению.

Хорошо ли это?

VIII

Выше я старался осветить те условия, которые так различно влияют на образование офицерского корпуса у нас и за границею, вследствие чего они так и различны между собою.

Не менее важным представляется при оценке боевой годности обеих армий еще и различный уровень развития и специальной военной подготовки нашего и заграничного кадра унтер-офицеров, от которого, несомненно, в значительной степени зависит успех воспитания и строевого обучения войск в мирное и успешность военных действий в военное время. А разве можно нашего унтер-офицера сравнить с заграничным? Может ли об этом быть два мнения? Предаваться в этом отношении сомнениям — значило бы, как полагаю, совершенно не знать иностранных армий.

Старшие и младшие унтер-офицеры в армиях наших соседей стоят несравненно выше наших как по своей интеллигентности, так и по военной подготовке. Можно сказать, что у нас почти нет вовсе унтер-офицеров в смысле требований, предъявляемых к ним за границею. Впрочем, об этом так много писалось, что вопрос можно было бы считать исчерпанным, если бы он, несмотря на это, до сих пор не оставался неразрешенным на практике. В сущности, он сводится к вопросу денежному. Располагая необходимыми суммами, нетрудно для обеспечения нашей армии вполне подходящими унтер-офицерами учредить необходимое количество унтер-офицерских школ (примерно по одной на каждую дивизию), хорошо обставленных и с достаточно продолжительным курсом, хотя бы учащиеся провели в школе весь срок действительной службы и потом в строю имелись одни только сверхсрочные унтер-офицеры, [196] определенные по окончании курса сразу на пяти-шестилетнюю сверхсрочную службу, как за границею. В желающих поступить в такую школу из числа призывных, а сверх того и со стороны, не было бы недостатка, так как они получили бы образование на казенный счет и по окончании военной службы превратились бы в дельных чиновников разных ведомств, что опять-таки давно осуществлено на практике с прекрасным успехом за границею, и в особенности в Германии. Ведь учебные наши команды цели не достигают, и оставлять далее нижних чинов на том уровне воспитания, на котором они находятся в настоящее время, не будет ли рискованно?

Риск подобного состояния очевиден не только по результатам последней войны, но и по примерам мирного времени.

Весьма характерным примером нецелесообразного, неумелого воспитания наших солдат может служить та беспомощность, с которою, начиная с 1904-1905 годов, наши строевые нижние чины выступают в борьбе с террором. Повторяется всегда одно и то же явление: злоумышленники почти всегда застают наши команды врасплох и истребляют их почти без сопротивления. Так, например, для охраны денежных сумм наряжается с поездом целый вагон солдат. Когда поезд въезжает на станцию, нападающие бросают бомбы под вагон и в самый вагон с солдатами, не успевающими защитить ни транспорт, ни самих себя, между тем как разбойники, ограбив почту, безнаказанно скрываются...

С военной точки зрения, подобное явление, несомненно, свидетельствует о неподготовленности наших нижних чинов и к войне, так как все эти нападения не что иное, как те же военные действия в миниатюре.

На моей памяти со времени Русско-турецкой войны умственная неразвитость наших нижних чинов удивительно мало изменилась к лучшему. В такой промежуток времени в других странах прогресс заметен на всех поприщах общественной жизни в значительной степени. В наших же войсках процент грамотных новобранцев хотя и повысился, но общий уровень их умственного развития остался прежним...

Все это находится, впрочем, в связи с унтер-офицерским вопросом и всем прочим, о чем упоминалось выше.»

IX

Следовало бы сравнить еще и воспитание нашей молодежи в военно-учебных заведениях с таким же воспитанием за границею. Полагаю, что и в этом отношении мы отстаем от своих соседей, в особенности за последнее время. Не говоря [197] уже о науках, мне кажется, что там от нас уходит далеко вперед воспитательная часть. Даже к самостоятельной, практической жизни там приготовляют своих воспитанников более основательно, не оставляя без внимания такие требования, как умение сообразоваться в жизни со скудными средствами офицерского содержания и устроить притом свою жизнь возможно рационально с точки зрения современных культурных требований. За границею воспитание и общеобразовательная часть обучения обдуманы так всесторонне, что там не забывают даже о систематическом ознакомлении воспитанников военно-учебных заведений, в общих чертах, с искусствами («Kunstun-terricht» как отдельный предмет), так как и искусства также имеют свое значение в современной жизни культурного общества, между тем как выпускаемые прежде офицеры в этом и во многих других отношениях (практическое знание языков и т.д.) являлись совершенными профанами, что нередко ставило их в неловкое положение в обществе и оставляло важные пробелы в некоторых отраслях их умственного развития.

Х

<...>: Что же касается военного нашего могущества, то в этом отношении и армия наша — непочатый край природных ресурсов, и при надлежащем отношении к делу нам нечего опасаться за нее. Избитая, банальная с виду фраза о прекрасном нашем солдатском и офицерском материале имеет свой глубокий практический смысл.

Нужно только развить чувство патриотизма и военного долга да единство духа.

Единодушный корпус офицеров, сплоченный сознанием величия своего призвания, сознанием всесилия военных своих познаний и также готовностью жертвовать собою за высшие интересы отечества вместе с превосходным нашим солдатским материалом, доведенным до надлежащего уровня умственного развития, составит силу, которая при известных всему миру редких боевых качествах нашего племени в состоянии одолеть врагов всего мира. […]

Червинка Я. Военная карьера у нас и за границею. — Варшава, 1912. [198]

 

 

 
Copyright © 2006-2016

Яндекс цитирования