Навигация

 

 

Главная
Статьи
Карта сайта
 

 

 

 

 

Из писем русскому офицеру Версия для печати Отправить на e-mail

 Заметки писателя 

 

       Материалы писателя Карема Раша на темы офицерской чести, воинских традиций, истории России не раз публико­вались в «Красной звезде», дру­гих военных изданиях. В новой большой его работе «Письма русскому офицеру» немало зло­бодневных публицистических раздумий, наблюдений, кото­рые кому-то могут показаться небесспорными. Газетные рамки не позволяют опублико­вать ее в полном объеме. Мы на­деемся, что отрывки из «Пи­сем...» вызовут у читателей ин­терес, а может, и желание про­должить разговор по поднятым писателем темам. 

 

ЗАПОМНИЛАСЬ сценка, случайно увиденная в одном из военных училищ. Вечером, пе­ред отбоем, в канун какого-то грудного экзамена курсанты затеяли шутливый ритуал. Сбив­шись в кучу, заголосили в небо, словно обращаясь к неведо­мому им идолу с воплем: «Холява, помоги!»Эта, желторотая забава с уголовной лексикой вызвала просто ярость у знакомого офи­цера-спецназовца. Он чувствует инстинктом бойца, что буду­щий офицер даже ради шутки не имеет права позволить себе слюнявые надежды на «холяву». Даже несколько молекул этой нечисти, если останутся в крови, приведут его к гибели в минуту «X» и к смерти его под­чиненных. Но, увы, училище хоть и скальный островок, но посреди океана, где бьется о камни прибой из грязной пены л лексики, повадков и психоло­гии «зоны».

 

*   *   *

 

ЭТИ ВОПРОСЫ давно  не дают покоя: почему мы во мно­гом утратили силуэт офицера, лишили его духовной стати, особого достоинства и внеш­ней осанки? Чего стоит офицер, который вынужден по телевизору жаловаться московской  свистульке с микрофоном на свою «социальную незащищен­ность». Кого может защитить всхлипывающий защитник? Увы, не один год под видом озабоченности проблемами ар­мии и желания вскрыть закры­тые темы исподволь разру­шался образ офицера. Потом еще хуже - заразили армию «де­довщиной» и пустили в гарни­зоны растревоженных несчаст­ных матерей. Ни разу ни у од­ной из этих матерей никто не спросил:- Где твой муж? Где отец сол­дата? Почему приехала одна?  Служба - дело мужское. Не­ужели все наши солдаты роди­лись без отцов или в пробирке? А если был развод, то неужели один раз в год к сыну нельзя прийти вместе?Во время войны одним из на­циональных символов стал пла­кат «Родина-мать зовет!» - на всех сурово и требовательно глядела с плаката бедно одетая женщина-мать как символ Рос­сии. Теперь символом России делают зареванную на весь экран мать. Это ли не глумле­ние над женщиной? Причем ре­жиссеры охотятся за этой «на­ходкой», подстерегая хищно: не всплакнет, не заревет ли мать? Появилось даже штампо­ванное речение, произносимое чисто в драматических ситуа­циях: «Что мы скажем мате­рям?»Будто речь идет о детях от не­порочного зачатия. Как будто отцы уже псы, о которых нет и речи.Между тем история войн не знает примеров, чтобы погибло столько офицеров, как в Афга­нистане и Чечне. На четырех солдат один офицер. Они и есть отцы. Офицеры жертвуют со­бой, чтобы заслонить необстре­лянных мальчиков.Мне рассказывали о том, что в Чечне в некоторых частях была замечена закономерность. Чаще всего гибли именно те солдаты, которых навещали ма­тери. До приезда он был вклю­чен в боевую лямку, собран и осторожен. Приезд зареванной матери разрушает его иммунную систему. Поев гостинцев, всплакнув и вспомнив дом с ма­мой, он вновь на время, на миг становится ребенком. На войне этого «на время» достаточно, чтобы настигла пуля снайпера. Несчастная мать этого не знает, а с мужем давно не советуется и командирам не верит. Никому не доверяет, кроме телевизора.Но виновата ли зареванная мать? Нет, разумеется. Жен­щина, в принципе, никогда не виновата. Виноват ли режис­сер? Нет. Мы не говорим о пра­вительстве - это нечто абстрак­тное. Так кто же виноват? Если конкретно, то виноват родной отец. Почему он прячется за спиной матери, когда та идет чуть ли не на передовую? Надо разыскать этого таинственного отца и попросить его не пускать мать в казарму, избавить ее от этого телемучительства.Если полистать мемуары участников Отечественной войны 1812 года, мы никогда не встретим упоминаний о «Ро­дине-матери» или о матери, ав­тора мемуаров. Родина - это конкретное место рождения че­ловека. Вся страна в целом - Отечество. Иногда в записках промелькнет: «Защитим покой отцов». Почему отцов?.. А где мать?.. Вот тут-то и вся тайна нашей сегодняшней деграда­ции. Имеется в виду: защитим отцов, а отец сам знает, как убе­речь мать. Так проявляется глу­бокое целомудрие сыновнего сознания. Мать - понятие на­столько интимное, родное и личное, что не треплется это имя, не произносится площадно, не марается в газетной грязи.Когда выносят на площадь, экран, плакат и казарму мать, значит, отец деградировал или раздавлен. Материнство - са­мый сокровенный и последний ресурс человека. Он прячет его в самой глубине дна и только в смертный час может непроизвольно-детски воскликнуть: «Мама!» Мы это валяем вперемежку между политической и телевизионной мерзостями и бытовой матерщиной. Любой мат, кстати, есть бесстыдное оскорбление собственной ма­тери и осквернение Богома­тери. Сквернословящие обще­ство, армия, школа не имеют шансов подняться. «Не сквер­нословь, - говорили святые отцы, - а то душу потеряешь».

 

*   *   *

 

ЭТО ЕЩЕ одна проблема. И важнейшая. Главным оружием офицера, а он ведь непременно и, воспита­тель, всегда было слово. До ре­волюции в российских военных училищах словесности и язы­кам уделялось больше часов, чем военным наукам. Теперь мы нередко пускаем бессловес­ных офицеров, которые, и, до­служившись до полковничьих эполет, говорят солдату: «Положь!», «Он хатит», «Плотим деньги».В Чечне, других «горячих точках» звучит среди прочих и такая рекомендация: команди­рам при управлении исключать жестикуляцию. Надо помнить: именно командира считают ос­новной целью снайперы про­тивника.Вот так война вновь возвра­щает офицеров к сдержанности в словах и жестах. Слово должно быть абсолютно точ­ным, как оружие. Сейчас в гар­низонах очень часто встре­чаются офицеры, которые при докладах или распоряжениях то и дело норовят помочь своей немощи руками. Так и тянет к жестикуляции, а все из-за мата. Когда внутренние скрепы рас­шатаны, то и слова, и жесты не­потребны и неуместны.Последние пять лет убедили, что по многим вопросам армии офицерству ждать помощи неоткуда. Надежда только на собственные силы и в опоре на тысячелетние традиции рос­сийского воинства. Нет худа без добра. Можно мысленно побла­годарить всех «архитекторов перестройки»: если бы не смута, развал и воровство, за­ставило бы что-нибудь воен­ных так серьезно самим за­няться самовоспитанием, искать книги по истории рус­ского оружия и заново откры­вать для себя традиции рус­ского офицерского корпуса?Каков же первый «иммунный ответ» на опасность опошления жизни? Что должны сделать офицер и курсант, увидев ду­ховным взором вынесенное знамя?Выправить осанку, внутренне и внешне. Развернуть плечи. Поднять подбородок, смотреть не исподлобья, как «гопник» или уголовник, а смело и твердо. А главное - всегда дер­жать спину прямо. Вернуть себе офицерский профиль, жест, го­лос. Из опрятности мундира сделать культ: «Форма, - говорил Гегель, - есть свечение  сущности».Воспитывать в себе надмен­ную отстраненность от полити­ческих дрязг, от мещанского дефицита, от импорта. Мундир это символ государства. Брюшко под ним - срамота не­терпимая. Военный поджар, ле­гок, точен. Надо быть офице­ром до кончиков пальцев.Каждый день и час офицер должен быть боеготов. Только ради этого ему платит деньги народ. Боеготовность коман­дира и тыловика, офицера штаба  и  преподавателя   учи­лища проявляется в спортивно­сти, весе, опрятности, стало быть, внутренней отмобилизованности. Эти показатели бое­готовности всех видов и родов службы должны экзамено­ваться ежедневно, и офицеры должны сами следить в этом ключе друг за другом в благо­родном состязании.Известно, что военный чело­век, тем более кадровый офи­цер, готовит себя к войне. Для этого он непрерывно упраж­няет тело, мозг; память и дер­жит боевые навыки наизготовке.Если офицер готов к войне в любой час (иначе он не офицер, а военный чиновник, некий не­удачник, решивший до пенсии пересидеть в теплых краях), то скажите на милость, может ли в этом случае осанка и походка у офицера быть такими же, как у доцента, таксиста, продавца, агронома, врача или инженера? Чем-то он должен разительно отличаться от них. Как не бы­вает похож истребитель-пере­хватчик Су-27 на округлый груз­ный транспортник или как сразу по хищным, узким и стреми­тельным очертаниям даже ре­бенок отличит эсминец от вме­стительного тихохода-сухо­груза. Как не похож тигр на вола, даже очень трудолюби­вого и степенного.Раньше стоило офицеру пе­реодеться даже в тулуп (что можно было допустить в целях конспирации), как и маль­чишка, и дворник могли бы вос­кликнуть:- Глядите, это же переодетый офицер!Только они держат спину и голову прямо и не семенят, а выносят ногу от бедра - раско­ванно, отмеренно и точно.Теперь мы зачастую суту­лимся, семеним и шаркаем. Руки держим в карманах, расто­пырив и распузатив мундир. Че­ловек, сунув руки глубоко в кар­ман, надвинув шапку и нахохлившись, как бы хочет непро­извольно слиться с толпой, за­теряться, слинять, исчезнуть. В его осанке нет ни силы, ни вы­зова. Он робеет даже в мирное время.Одно из самых трудных сла­гаемых военного дела - это научиться ходить. К сожале­нию, во многом мы утратили и строевой шаг, и повседневную подтянутость. А песни утра­тили истинную мужскую удаль и стали чаще всего писклявым нытьем.Словом, в военных учили­щах нынче нужен был бы суро­вый государственный экзамен по строевой, физической под­готовке. И причем экзамена­торы не должны, конечно, вы­глядеть кулями в сравнении с экзаменуемыми, когда из-за брюха не можешь увидеть своих же носков.Курсант, на мой взгляд, не имеет права на офицерские по­гоны, если он, будучи моло­дым и здоровым человеком, не смог за 4-5 лет выполнить норму хотя бы кандидата в ма­стера спорта. Могу заметить как профессиональный тренер, что за четыре года не стать ма­стером спорта в офицерском троеборье   для   мотострелка, разведчика или спецназовца -это несмываемый позор и для курсанта, и для училища. Нужны строгие нормативы, а не показуха с разбиванием лбом кирпичей на плацу.Многие офицеры имеют из­быточный вес. В США их давно уволили бы.Все разговоры о реформе бес­смысленны, пока армия не вер­нет себе достойный облик. Танцевать надо от этой печки, и никакой другой. Как говорил генерал Гинденбург: «Наивыс­ший результат нам гарантирует только простое решение».В корейскую войну, по свиде­тельству генерала Риджуэя, солдаты от непривычки после переходов гак уставали, что за­мертво валились в окопах и за­сыпали. Противник вырезал громадное количество сонных американских солдат.Поэтому сухопарость, выно­сливость и осанка - факторы не эстетики, а боевой продуктив­ности.

 

*   *   * 

 

В XVII ВЕКЕ в Неделю Пра­вославия, в первую неделю Ве­ликого поста поименно поми­нали всех воинов, павших за Россию. В списке было более ста тысяч ратников. Перечень имен занимал три часа. Но тогда ни в коленках, ни в па­мяти не был народ слаб. В ту неделю только один раз в году разрешалось прикладываться к иконам - так сильно было бла­гоговение. Это сейчас вчераш­ний атеист может слюнявить образа сколько хочешь - плю­рализм. Тогда же люди нака­нуне мылись. Одевали все чи­стое. Если муж и жена накануне были вместе, они не смели войти в храм, пока священник не прочтет над ними особую разрешительную молитву. Но и после этого им не позволя­лось прикасаться к святыням.Суворов наставлял: «Войско безверное учить, что железо пе­регорелое точить».Тот, кто усомнится в вечно­сти этой истины, никогда не выползет из грязи «дедо­вщины», ругани и мата. Когда взвод покидает место, где он стоял на плацу, там остаются только плевки.Как сказал Его Святейше­ство Патриарх Алексий II, мы перепутали европейские краны и вместо трубы с чистой водой присосались к канализацион­ной, вот и «харкаем» везде, где стоим, а чтоб не мутило, жуем жвачку.В XIX веке армия разошлась с церковью. Тогда же русская интеллигенция разошлась и с армией, и с церковью, и бродят до сих пор впотьмах и на ощупь, бросив на произвол остальной народ.Офицер же будет, на мой взгляд, по-настоящему боеспо­собен только с органичным, цельным и укорененным в род­ной истории мировоззрением. Воину предстоит проходить ис­пытания на физическую и нрав­ственную прочность. Потому слово и оружие должны быть в высоком и чистом единстве. *    *    *В 1915 ГОДУ, за два года до марта 1917-го, скончался, можно сказать, отец юнкеров России, Великий князь Кон­стантин Константинович Рома­нов. Он был и морским, и сухо­путным офицером. В первом качестве в 18 лет удостоен ор­дена Св. Георгия IV степени. Был командиром роты измайловцев и десять лет команди­ром Преображенского полка. Затем - начальником всех воен­ных учебных заведений России и президентом Академии наук. Он отправил на фронт в 1914 году пятерых сыновей Стар­ший Великий князь Олег, погиб в 1915 году. Три сына - офицеры были убиты большеви­ками в Алапаевске.В 1910 году Великий князь  Константин Романов за пять лет до кончины был деятель­ным участником (едва ли не главным) переноса мощей Свя­той Полоцкой княгини Ефро­синий из Иерусалима, где она преставилась в XII веке (пере­захоронена затем в Киеве), в Полоцк. Там же, в Полоцке, Ве­ликий князь, подписывавший свои стихи инициалами «К.Р.», написал сонет «Юнкеру». Мне хотелось   бы   закончить   эти письма сонетом, написанным блистательным русским офи­цером и полом Константином Романовым, которого считали русские офицеры «отцом ка­дет» всей России.  

 

ЮНКЕРУ

Ты - что рассвета

вешняя заря:

Минует ночь,

до дня еще далеко,

Как утра блеск,

твое сияет око,

Решимостью и удалью горя.

Мир тесен для тебя:

вдаль за моря

Стремишься ты,

за облака высоко,

И рад сражаться

с недругом жестоко

За Родину,

 за Веру,

 за Царя.

Повеет лето

за веснойпрекрасной,

О встреть его,

храня душою ясной

Отвагу, Доблесть,

Мужество и Честь;

Чтобы закатом осенихолодной,

До зимней тьмы стезею

благородной.

Светильник правды

и добра донесть.

    

 

  Таково завещание курсан­там, будущим офицерам рус­ского отважного генерала и поэта, отца пяти сыновей-офицеров новым поколениям, становящимся в офицерский строй России, чтобы не преры­валась связь времен. Жертвен­ность и чистота офицерской судьбы понималась тогда хо­рошо. Не случайно офицеры так берегли свою честь и свои традиции. Не только ни один жандармский или полицейский офицер не мог даже помыслить быть принятым в офицерское собрание, но даже военные врачи, которые самоотвер­женно делили с ним полевую отраду. И никто не обижался. Судьба офицера в России пронизана особым светом слу­жения.

Карем РАШ.  

  
 
Copyright © 2006-2016

Яндекс цитирования